Александр Долгов. Рукопись с того света

02.09.2010 16:29

Ни для кого не секрет, что Александр Долгов, основатель журнала FUZZ, бывший долгие годы его бессменным главным редактором, сейчас отошел от музыкальных дел и целиком посвятил себя литературному творчеству. Несколько лет назад в издательстве "Амфора" состоялся дебют Александра Долгова как писателя. Его роман-киносценарий "Цой. Черный квадрат" получил широкий резонанс в музыкальной среде. В адрес автора звучали как хула, так и похвала. Сейчас, после нескольких лет молчания, готовится к изданию второе произведение Александра Долгова "Рукопись с того света". И если в дебюте автор оживлял погибшего Виктора Цоя и переписывал историю целой страны, то в новой книге повествование ведется от лица мертвеца, а одним из персонажей выступает Юрий Шевчук.

Сама описываемая реальность в "Рукописи с того света", в том числе музыкальная, пугающе достоверна. У читателей нашего портала есть уникальная возможность ознакомится с первыми главами рукописи раньше всех. Автор также будет рад любым комментариям и замечаниям, возможно, они повлияют на развязку сюжета.

FUZZ

Александр Долгов

Рукопись с того света

Новелла

     Меня зовут Чиф.
     Вернее сказать, звали.
     Я уж три дня как откинул сандалии.
     Это я ради смеха так сказал, чтобы обойтись без лишнего пафоса. Сами понимаете, когда я эти самые сандалии откидывал, мне было не до шуток.
     Ну, а теперь мне не то чтобы все равно, просто я смирился с тем, что со мной  произошло. Да и что сходить с ума по этому поводу? Ясно как божий день, что дело это не поправишь – я ведь не волшебник и тем более  не Господь Бог, чтобы взять да и воскреснуть. Хотя теоретически мог. Если бы, заранее подсуетившись, оставил завещание на криосохранение своего тела.
      Спешите заморозиться и получить билет в бессмертие! Будущее рядом с вами! Что не верите? Я тоже. Поэтому и завещания никакого не писал.
     Будь я имморталистом каким-нибудь или там трансгуманистом , наверное, и разговор бы с вами не вел сейчас. Лежал бы себе в дьюрале  с жидким азотом и просто ждал, когда меня лет так через пятьдесят разморозят.
     Да.  Не имморталист я, а просто жмурик. Вот кто я теперь.
      Жмуриком меня (как, впрочем, и всех моих соседей по мертвецкой) называет персонал морга – санитары, уборщица и местная достопримечательность – волосатый и бородатый похоронный циник – гример, настоящий реликт из семидесятых. В промежутках между нецензурной перепалкой с вечно пьяными санитарами, ничего не  смыслящими в искусстве, он вдохновенно расписывает трупы, словно актеров бродячего цирка перед выходом в народ. В наушниках его сиди-плейера беспрерывно завывает американский психоделический рок, в основном это GRATEFUL DEAD. Другой музыки для него не существует.
     «Эй, чувак! Война во Вьетнаме давно закончилась!»
      Нет. Не слышит. Занят важным делом.
     Обмыть тело. Потом голову. Выбрить щеки, подбородок, шею, высушить волосы, подрезать ногти, постричь волосы на голове, причесать их на прямой пробор, надеть чистое белье, наложить на лицо толстый слой крем-пудры. Что еще? Да, совсем забыл – в чем хоронить-то? Уважаемый, где верхняя одежда? Нет, спасибо. Это излишество. Так, за все-про-все… э-э-э…со скидкой… сущие пустяки… Что-нибудь еще изволите? Нет, педикюр ни к чему. Это излишество! Что? На том свете сочтемся!? Нет уж. Платите по счету! Сейчас. Прекрасная работа! Следующий! Какой номер? Шестой? Нет, обманулся – это перевернутая «девятка».
      Мой персональный номер «6». Присвоен телу сразу после поступления  в это ритуальное учреждение. Чтобы  исключить  возможную путаницу с цифрой «9» бирка  отмаркирована – внизу под нижним овалом шестерки имеется жирная черная точка, уже наполовину стертая от времени. Номер, выдавленный прессом на алюминиевой бирке,  по странному стечению обстоятельств совпал с количеством людей на том злополучном пикнике (водила «пивной живот» не в счет – он для меня чужой), откуда меня доставили в мое последнее пристанище.
     Подумать только, еще три дня тому назад, совсем недавно, я был живой и вовсе не собирался на тот свет... А теперь мое бренное тело с биркой, прихваченной резинкой к большому пальцу правой ноги, лежит на каталке в морге петербургского крематория. Если не знаете, он у нас в городе один. Стоит на отшибе. Почти за городом. Рядом – кладбище. Колумбарий  называется. Удобно. Все под рукой. Вечером попрощался с телом, а наутро забрал урну с прахом. Тут же за углом и пристроил ее куда надо. В колумбарий, разумеется. А вы что подумали?
     Со мной так скоро не получится. Что поделаешь – слишком много отошедших на тот свет. Не повезло. Так что до моей собственной кремации еще палкой не добросить, и пока что я дожидаюсь своей очереди к похоронному гримеру – обмыть тело, потом голову, выбрить щеки, подбородок, шею… Кто следующий? Номер? Шестой! В очередь, сукины дети!
     Даже не знаю сам, зачем все это я вам рассказываю.  Просто не уверен, что меня кто-нибудь сейчас слышит. Впрочем, это неважно. Пускай рассказываю только самому себе – все равно поведаю эту историю от начала до конца. Нет, не так. Правильнее – от конца до самого начала, вот это будет в точку. Да и другого рассказчика что-то я рядом с собой не наблюдаю. Так что – слушайте и не перебивайте.
*   *   *
     Три дня тому назад я вернулся из творческой  командировки в Таллин и был готов засесть за путевые заметки. Редакция меня очень торопила с этим материалом, он был проанонсирован в предыдущем номере журнала, и замены ему не было, о чем меня предупредил главред – еще перед тем, как публиковать анонс. Впрочем, это было ни к чему – что-что, а со сроками  я  ни разу их не подводил. Я с ними сотрудничал  чуть ли не пятнадцать лет на правах  фрилансера. Время от времени  пописывал для журнала статейки исключительно из интереса к словесной эквилибристике да еще к рок-н-роллу. Гонорары там не Бог весть какие, но это для меня было не принципиально. Деньги-то на жизнь я зарабатывал другим способом.
     И вот сижу с раннего утра, набиваю текст статьи в компьютер, и тут вдруг звонок на мобильник. Из прошлой жизни. Серьезно, не удивляйтесь! Звонит Мишель, мой бывший воспитанник и приглашает на пикник за город в Нахимовский лагерь. Прямо сейчас. У-у-ф-ф, дайте дыхание переведу. У них, оказывается, годовщина выпуска подошла. Вот время-то летит! Двадцать лет о них не было ни слуху, ни духу. И вот на тебе – объявились! Помню, я еще удивился, как они меня разыскали. Чуть позже – уже в автобусе – выяснилось, что мобильник мой и адрес прокачали по каналам ФСБ. Сеников, мой бессменный старшина класса, оказывается, теперь там служит в этой секретной конторе, навсегда расставшись с морской романтикой. Номер мой им стал известен еще со вчерашнего вечера, когда я возвращался из Таллина домой, но так как  у меня сел аккумулятор, дозвонились они только с утра, когда уже собирались выезжать на Нахимовское озеро.
      Сколько же им теперь?  Надо подсчитать… Тридцать семь? Тридцать восемь? Тридцать семь… Только представьте себе, что вы кого-то не видели двадцать лет. На улице встретите – не узнаете в лицо. А тут и вовсе другое. Я выпускал их из училища семнадцатилетними мальчишками, а теперь все они давно уже  стали матерыми мужиками.
     Конечно, я хотел их увидеть. Так что пришлось мне по-быстрому собирать свою походную сумку – портфель, куда я побросал на скорую руку все то, что мне могло понадобиться за 100 километров от города: ежедневник, бритвенные принадлежности, зарядное устройство от телефона, поллитровую бутылку виски «Johny Walker Red Label», купленную в пограничном магазинчике под Нарвой, чтобы не появляться с пустыми руками, плавки, чистую футболку и только что записанный мной сидюк, который я окрестил «штучкой не для слабонервных» – на нем был записан всего один трек, скачанный ночью мной из инета, но зато  – вы очень удивитесь этому –  четырнадцать раз подряд! Вот такой я уж чудак! Общее время звучания вместе с паузами 72 минуты и 38 секунд, впрочем, незачем забегать вперед – о самом треке и причинах его скачивания я расскажу чуть позже.
     Экспонат № 1 – сумка-портфель «Diesel», сшитая из плотной  нейлоновой ткани, на широком наплечном ремне с металлическими карабинами, тремя отделениями и массой внутренних кармашков. Куплена мной  в одном из будапештских магазинов за 25000 форинтов, что-то около ста американских долларов. Понравилась мне сразу оттого, что быстро и легко открывалась благодаря наличию двух достаточно широких липучек и была без всяких ремешков и молний. Сумка удобна и быстро открывается при помощи откидной матерчатой крышки. Я с ней неразлучен последние два года и потому от постоянного ношения на левом плече ее задняя сторона  начала лосниться. Другой ее недостаток в том, что  две липучки на откидной крышке со временем утратили способность прилепляться, отчего крышка гуляла во все стороны, когда дул ветер. Тем не менее, у меня не было желания от нее избавиться – я к ней привык, и она меня полностью устраивала.
      К своему стыду я не признал и доброй половины из встретивших меня усатых и пузатых дядек у дверей распахнутого настежь белоснежного микроавтобуса «Мерседес», нанятого ими для поездки на пикник. От былых мальчишек не осталось и следа, на меня смотрели глаза повидавших жизнь мужей. Да, время, время, времечко… Мы обнялись.
     Как странно, подумалось мне, я их выпускал из Нахимовского, когда мне было 32 года, а теперь им самим уже по 37 лет. Этот факт был озвучен вслух Мишелем, и все ему подивились. Сразу же начали наперебой цитировать вслух все крылатые выражения,  характерные  исключительно для их офицера-воспитателя, так сказать его крылатые выражения. Я стоял и только улыбался в ответ. Что тут скажешь? Все эти «фактически», «мементо мори», «секир-башка», «это – деградация» и прочие странные теперь для меня фразочки и словечки-паразиты в то время были для меня чем-то вроде визитной карточки. Вы будете удивлены, но все они бесследно пропали из моего лексикона тогда, когда я в очередной раз круто изменил свою жизнь, погрузившись в водоворот новых имен, лиц и  впечатлений.
     Я  оглядел их изучающим взглядом. Напротив меня сидели трое – Юра Сеников, Виталя Горовинский и Влад Куравин по прозвищу Шварц. Слева от меня сел Мишель, а справа –  раненый Лошарик.  «А-а-й, бля-я-а, болит, – вскрикнул он, отдергивая забинтованную левую руку, когда я нечаянно задел его, снимая через голову ремень  экспоната № 1, – ой, извините, Вадим Борисович. Действительно очень больно». «Нет, уж это ты меня прости, дружок» – ответил я.
     Лошарик поведал о том, как заработал производственную травму на строительстве загородного дома. Его мальчишеское ласковое прозвище совсем не вязалось с его теперешним внешним видом – он облысел, раздался в боках и стал широк в плечах от своей давней страсти по утрам побросать 16-килограммовые гири – просто стал каким-то Лошаром, если не сказать еще грубее – Лошарищем.
     Я опять на них поглядел. Всего пять, а выпускал я, помнится, двадцать лет тому назад двадцать семь человек.
     Лагерь, когда мы в него въехали, нам показался вымершим. Оно и понятно, новый набор состоял всего из роты семиклашек, да и та не дотягивала до полусотни человек. Опять новые правила. Раз в двадцать лет их меняют. А на следующий год будут принимать уже после шестого класса. Да, ничего не скажешь, молодеет нахимовская поросль. Так, глядишь, к началу десятых годов  все вернется на круги своя, и в Питонию будут набирать десятилетних пацанов, как это и было когда-то в самом начале ее истории.
     Мы разместились на широкой поляне, заросшей высокой, по пояс, трын-травой, видимо, зайчиков, косивших ее давно перестреляли охотники, – недалеко от того места, где когда-то стояла двухэтажная синяя дача – она так и звалась «синяя»,  потому что еще со времен ее первых хозяев – финнов  традиционно красилась в синий цвет. Дачный поселок или правильнее сказать хутор, построенный в этом живописном месте – прямо на высокой горке напротив озера  – незадолго до советско-финской войны, носил название Хями и состоял из нескольких, не больше десятка, добротных финских домиков и вспомогательных построек – конюшни, коровника, сарая, умывальни, туалета и прочего. За год до окончания войны, когда финны были оттеснены за Выборг, в нем  разместился летний лагерь нахимовцев – первые нахимовцы жили на синей даче на двух этажах. Места было мало, и двухъярусные железные койки ставили даже на холодных верандах, где не было печного отопления. А потом, когда за футбольным полем построили новые казармы на три роты, в синей даче во время лагерных сборов  стали проживать  ротные офицеры.
     Место тихое, спокойное, оно мне нравилось. Единственное, что  напрягало –  вынужденная жизнь под колпаком. Сейчас поясню.  Как раз напротив синей дачи стоял одноэтажный аккуратный домик, слегка скособоченный вправо от времени. В нем летом жила немногочисленная семья начпо – начальника училищного политотдела – жена и два малолетних сына  вместе со своим главой семейства, любившим, помнится,  посмолить сигарету. Курил он, как паровоз – сигарета за сигаретой – и так весь день. Это была его страсть. Еще чай горячий он любил с лимоном и, как говорится, от всей души подслащенный сахаром и непременно из тонкого стакана в серебряном подстаканнике.
     Бывало, возвращаюсь заполночь из казармы  в нашу офицерскую конуру  на втором этаже синей дачи, где три моих  ротных товарища,  успевших по-тихому раздавить на троих «сабониса», уже во всю глотку выводили  неблагозвучные трели. Но я еще внизу, и их мерзкого храпа не слышу, на душе светло, покойно, луна висит высоко, нежный июльский ветерок обдувает лицо, тишина вокруг, только из домика начпо доносится невнятное бормотание… И вот уже, медленно поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице наверх, замечаю краем глаза через лестничное оконце, как в полутемном окне напротив чья-то рука подносит ко рту стакан в подстаканнике, вижу темный силуэт с мерцающими голубоватыми бликами  на большом круглом лице с щеткой черных усов под длинным носом и два застывших глаза, гипнотизирующих стену, в углу которой стоит невидимый мне волшебный черный ящик, испускающий странное сияние ? цвета ясного утреннего неба.
     Да-а, скажу я вам, телевизор, как и выше описанные мной сигареты и чай был еще одной его страстью. Что же он тогда смотрел? Молодежный «Взгляд»? Новаторское «Пятое Колесо»?  Развлекательное «До и после полуночи»? А Бог его знает – он был всеяден, смотрел все подряд, чтобы на следующий  день обсудить  с начальником училища в адмиральском салоне за стаканом чая все увиденное.  И конечно же, начпо всегда был в курсе всех дел, происходивших на синей даче. А бывало там всякое…
     Нет теперь никакой синей дачи. Осталось одно пепелище. Сгорела она в самом конце прошлого века. Говорят,  проводка подвела, старая была, еще та довоенная, финская. А вот домик начпо уцелел, но в нем уже никто не живет. Слишком ветхим стал.
     По  дороге в клубах пыли  вразнобой топал взвод  карасей – мальчишек, которых только три недели тому назад зачислили в училище – строй в три колонны, синяя мешковатая роба, синие береты, а точнее перекрашенные в синий цвет белые матерчатые чехлы от бескозырок, больше похожие на блины, чем на береты – суконные смотрелись бы ладнее, подумалось мне, да где их взять… Я  посмотрел им вслед. Лысые мальчишеские затылки, цыплячьи шеи и растопыренные уши почему-то настраивали на грустный лад. Значит, стригут наголо до сих пор… Они уж в лагере три недели, а ходить в ногу так и не научились… А мы как, в свое время?… Умели?.. Нет?.. Не помню… 
     Белобрысый молоденький мичман в пилотке подводника с остервенением командовал: «А ну-ка, на шкентеле, взять ногу… Р-р-раз, р-р-раз, раз-два-три…»  В конце строя, где шагали самые низкорослые ребята, почти коротышки, не поспевавшие за теми, кто был выше ростом и находился в голове строя, творилась невообразимая каша – юным морякам никак не удавалось «поймать»  ногу, войти в один и тот же ритм с впереди шагавшими ребятами, они каждую секунду перебивали ногу, но все было впустую!
      «Что вы там, как беременные тараканы, семените!» – крикнул им мичман и  остановил строй. Хорошо помню, что наш воспитатель  в подобные моменты почти сорок лет тому назад  сравнивал  нас с дохлыми мухами.
     Ничего не изменилось с тех пор. Ничего.
      Подравнявшись, они снова зашагали вперед, нестройно затянув тонкими мальчишескими голосами идеально подходящего для всех времен героического «Варяга». Строй скрылся за поворотом. Наверное, к пирсу пошли.
      Помнится, нашей строевой была песня «Северный флот». Нет, конечно, же не тот «Северный флот», что сейчас на концертах распевает разбитная группа КОРОЛЬ И ШУТ, а та, что в советские годы была коронным номером хора Краснознаменного Северного флота. Это был не случайный выбор, принимая во внимание тот факт, что наш воспитатель  до перевода в Нахимовское служил там – три года был минером на дизельной ракетной подлодке,  насмешливо прозванной в народе «раскладушкой».
     Когда мы только запевали первую строчку «Северного флота» – «парни на флоте у нас на подбор» – вся рота уже держалась за животы от смеха. Что ни говори, трудна  была эта песня для исполнения в строю, да и строй у нас был на  нашу беду самый низкорослый в роте, за что нас насмешливо и прозвали «клопами».
     Пока разжигали огонь в мангале и насаживали на шампуры замаринованное загодя мясо, разлили по первой, и за бутылкой холодного пива вели неторопливый разговор обо всем сразу и одновременно ни о чем… Из включенного в микроавтобусе радиоприемника доносился знакомый мужской голос с хрипотцой: «…Я открыл окно и веселый ветер разметал все на столе, глупые стихи, что писал я в душной и унылой пустоте…»
     Сбросив  полотняный пиджак и удобно развалившись  на пожелтевшей за лето траве, заложив ногу за ногу, водила «Мерса» – бритый наголо мужчина средних лет с пивным животом, выпиравшим конусом из-под черной футболки с хорошо читаемым на груди рваным логотипом «Дихлор-Дифенил-Трихлорметилметана» – подрыгивал ногой в такт мелодии.
   

«Во-о-о, мужик так мужик… Заслужил он всенародную уважуху», –  разглагольствовал наш водила, пуская кольцами вверх сизые клубы дыма. Рядом с ним на траве стояла початая бутылка пива – уезжать мы собирались из лагеря только через день, стало быть, сегодня он мог размяться от души без боязни за свои водительские права. Большой – в прямом и переносном смысле слова – любитель русского рока, он был постоянным слушателем «Нашего Радио» с того самого момента, когда в один из еще теплых августовских деньков, радиостанция (по случаю открытия  вещания в Северной столице) устроила на Фонтанке знаменитую презентацию, высадив многочисленный рок-десант  на борт экскурсионного теплоходика с шаловливым названием «Дюймовочка». Новоявленные  звезды российского рока – друзья радиостанции – тогда два часа кряду развлекали  огромную толпу зевак, слетевшихся со всего Невского проспекта к Аничкову мосту на шум гитар и барабанов, едва  не остановив автодвижение по Невскому. Наш водила, случайно проходивший мимо, стал очевидцем тех событий от самого начала до самого конца, о чем он нам и поведал во всех  подробностях по дороге к Нахимовскому озеру, посетовав мимоходом, что там не оказалось Шевчука.
      «Да-а-а, уважаю его», – подытожил он, отхлебнув в очередной раз из бутылки.
     « Кого?» – рассеянно спросил его Мишель,  со знанием дела насаживая на шампур сочные куски свинины.
     «Да, Шевчука, конечно! Все бы такими были, глядишь, и нормально бы жили».
     «Кто все? – по инерции  спросил  Мишель, – рок-звезды, что ли?»
     «Ну, почему звезды?  Мы, граждане России».
     «Ну, так не бывает, чтобы все сразу», – сказал Мишель, чисто из вежливости продолжая это на его взгляд совершенно глупый разговор.
     « Мно-о-го чего бывает на этом свете, дорогой мой человек…  Шевчук – он молоток. Настоящий человечище! Люблю я его…Вы, кстати говоря, не слыхали, концерт Дэ-Дэ-Тэ не намечается?»
     Его вопрос остался без ответа, каждый из нас занимался своим делом – Мишель занимался мясом, я пребывал в раздумьях по поводу названия своего опуса, Шварц накрывал «поляну», Сеников с Виталей собирали  подходящие ветки для костра, а Лошарик, как и двадцать лет назад, круговыми движениями кисти правой руки – левая-то у него была раненой – накручивал на указательный палец цепочку от ключей, чтобы потом раскрутить ее обратно, и так бесконечное количество раз подряд.
      Помнится, мне это в свое время порядком действовало на нервы. А сейчас – ничего, пусть себе мотает.
     Я бродил рядом по траве, слушал вполуха разговоры и прикидывал разные названия для недописанной вещицы: может «Три дня в Таллине», а может «Встреча на Певческом поле» или «Из дневника рок-борзописца»… При этом машинально ощупывал лацкан спортивного пиджака с приколотым миниатюрным значком, на котором сверкал золоченый профиль адмирала Нахимова и аббревиатура из четырех заглавных букв – НВМУ.
      По дорожке к озеру мимо меня прошла аккуратная седовласая старушка с маленькой девочкой, наверное, двух лет от роду, которую держала за руку. Сдержанно ответив на мое дежурное «добрый день», она хмуро посмотрела в сторону выгружаемой Шварцем на поляну батареи бутылок с выпивкой и  объяснила девочке: «Оленька, дяди приехали за город отдыхать».
     Пройдя с бабушкой метров пять, девочка захныкала, по-детски нечленораздельно прося:  «Ба-а…ба…а-а-й … ба-а…ли-и-ит…ба-а…»
      Старушка начала монотонно декламировать:
     «Добрый доктор Айболит!
     Он под деревом сидит.
     Приходи к нему лечиться
     И корова, и волчица…»
     Потом голос внезапно оборвался. То ли старушка слова забыла, то ли девочка хныкать перестала, то ли еще что. Неясно…
     Экспонат № 2 – питонский значок об окончании Нахимовского училища. Он не настоящий – это сувенирный дубликат в два раза меньше оригинала. Я купил его за какие-то совсем небольшие деньги в Нахимовском во время праздновании 60-летия училища – там на развале во дворе нового корпуса продавалась всякая сувенирная дребедень:  тельняшки, бескозырки,  нахимовские ленточки, гюйсы с озорным обещанием  «Не забуду Питонию, мать мою», книги об училище и в том числе  этот маленький значочек.
     Я его носил на лацкане пиджака или куртки, что порой давало мне возможность открывать без особого труда двери  различных инстанций – тем самым подтверждая  тезис  о том, что  известное  словосочетание «питонское братство» – это не пустой звук.
      Нашего брата –  питонов, где только нет, по всему свету их разбросано будь здоров сколько!
     Надо сказать, что значок-дубликат очень удобен – он на заколке, а тот оригинальный, который я когда-то получил на крейсере «Аврора» вместе с аттестатом о среднем образовании из рук седовласого и  тучного, как медведь-гризли, вице-адмирала с сильной одышкой, тогдашнего начальника ВМУЗ, прибывшего  из Москвы специально на выпуск нахимовцев, тот знак, как и всякий орден, был на прикрутке, что само по себе было ценно. Я его берег, как зеницу ока, не в пример трем жалким «песочным» медалям, врученным мне за выслугу лет, которые я слил куда-то, как только уволился в запас. Сколько ж я продырявил казенной  суконной ткани этим значком за время службы на флоте? Бесчисленное количество суконных и фланелевых рубах, белых форменок, тужурок, кителей, я умудрялся его прицеплять даже на робу с внутренней стороны воротника под гюйс, чтобы его там не было видно, что вообще-то не предусмотрено правилами ношения формы, только для того, чтобы его  сохранить – нахимовские значки всегда были в цене… Он и теперь прикручен к левой стороне моей парадной тужурки. Дожидается своего звездного часа вместе с тужуркой до поры до времени  у меня в шкафу.