ГАРКУША Олег. К 45-летию

29.10.2009 11:54

Архив 2006 - №2

Праздник послушания
Вообще-то приезд АУКЦЫОНА в Сан-Франциско — событие не исключительное. Мне вспоминается первый раз, когда я слушал их в клубе под названием “Last Day Saloon”, — любимом месте выступлений российских музыкантов. Было это лет пять тому назад. Клуб не очень велик, обычно в него набивается человек сто, слушают стоя, и в тот вечер над публикой возвышалась фигура медитирующего в своем странном танце Гаркуши. А Федоров завораживал зал синкопами гитары и сильного звучного голоса. Время остановилось — или, точнее, плыло на волнах АУКЦЫОНА.

Никакого фотоаппарата тогда при мне не было. И очень хорошо. Стекло объектива моментально изолирует от этих волн, и только иногда вдруг замечаешь, что непроизвольно нажимаешь на спусковую кнопку затвора в ритме перкуссии Литвинова. Зато получается красиво, смазанно и художественно.
И вот вновь в клубе “Last Day Saloon” давал жару АУКЦЫОН — в полном составе. Группа проводила турне по западному побережью, менеджером тура был Макс Милендорф. Начался тур с Сиэттла, а потом через Портленд и Сан-Франциско продлился до Чикаго, Бостона и Нью-Йорка.
Разогревал народ перед выступлением АУКЦЫОНА уже по почти традиции местный бэнд МЁБИУС. В этот раз на выступление группы в клубе я не попал, зато послушал (и посмотрел) их выступление через день, в доме в прошлом советского, а нынче американского гражданина, создавшего свою компанию по производству программных кодов. Этакий домик на вершине одного из холмов в северном городе-спутнике Сан-Франциско под названием Тибурон, — с видом на Залив, с просторным садом, бассейном и эстрадой в саду для выступлений заезжих музыкантов.
Примерно за час до начала концерта музыканты приступили к саундчеку, во время которого народ постепенно стал собираться. Обстановка неформальная: хочешь — стой, хочешь — сиди, хочешь — выпей легкого калифорнийского вина, предложенного хозяевами, в бассейн только не свались. Вот Федоров начинает распеваться, сначала пробуя акустику, голос, гитару, потом входя во вкус все больше и больше... И незаметно саундчек перешел в джем. Просто вдруг на площадке перед эстрадой стало тесно, просто вдруг все музыканты оказались на местах, и просто вдруг Леня сказал “Ну, что, начали, что ли?..” И АУКЦЫОН начал. И два часа без передышки держал всех в состоянии грогги. Стоило только посмотреть на отрешенные лица слушателей. Вот тут-то я и пожалел, что ввязался в это репортерское занятие — фотографии делать. Но уж, коль скоро ввязался и отделил себя от прочей публики фотоаппаратом с монстрообразным объективом, то и наблюдал понемногу. И примечал любопытные эпизодики. Например, как Литвинов с сосредоточенным видом стал скручивать цигарку, доставая табачок из пакета с надписью “Drum”. Или когда Федоров, как и положено истинному рок-музыканту, порвал струны, и пока струны меняли, на сцене Гаркуша стал читать свои трогательные стихи:
Мне приснился панковский сон
Кто-то в уши заливает гудрон,
Кто-то мнет мое тощее тело...
И было видно, что ничуть Олег не расстроен бедой своего товарища и готов читать стихи долго и с выражением. И стихи, как на подбор, радостные и оптимистичные:
Теперь девчонка Майя
Приходит на могилку
С сыночком-оборванцем
Каждый выходной...
Но струны все-таки натянули и Гаркушу прервали, и вот со сцены понеслась... ну, конечно же, “Птица”. И, конечно же, зал подпевал и плыл, плыл под музыку. И было это очень надрывно и потому вдвойне хорошо. Все песни были знакомые (намеренно не пишу — старые), и все знали слова и подпевали с удовольствием.
В десять вечера наступает тихий час в субурбии калифорнийской, шум прекращается, а песни тоже трактуются как шум, — не поняли бы соседи “птицы-тройки” и позвали бы ментов. А те хоть и вежливые, но настойчивые. И песни прекратились.
Зато через день я пошел еще и на литературные чтения, затеянные Олегом Гаркушей. Перед чтением стихов мы с ним присели и поболтали немного.
FUZZ: Ну, с чего разговор начнем? С музыки или со стихов?
Олег Гаркуша: Да все равно, с чего.
FUZZ: Расскажите, пожалуйста, как АУКЦЫОН начинался...
Олег: Официально он начался в 1983 году, когда мы вступили в Ленинградский Рок-клуб. Но до этого существовала группа под названием ФАЭТОН, в которой играли Леня Федоров, Дима Озерский и Виктор Бондарик. Подростковая группочка такая. Когда я там появился — году примерно в 1978-79-м, — мы подружились с Леней. Я писал стихи, он писал песни, мелодии какие-то. И на мои стихи он стал сочинять определенные песни. В итоге к 1983 году у нас появилось некоторое количество песен, которые мы исполнили на первом концерте. Потом так получилось, что два года группа не играла нигде. Сначала у нас украли аппарат, потом точку закрыли, — в общем, были сложности некоторые. А в 1985 году мы подсобрались вновь, нашли вокалиста, художника, других музыкантов-симфонистов и с программой “Вернись В Сорренто” успешно выступили на IV фестивале Рок-клуба. Вот и все...
FUZZ: Состав группы с тех пор сильно изменился?
Олег: Ну, не так сильно. У нас был гитарист Дима Матковский, он в Канаде сейчас живет. У нас был барабанщик Игорь Черидник, он сейчас не играет. И у нас был танцор Владимир Веселкин, который сейчас живет в Москве. Еще был у нас художник Кирилл Миллер.
FUZZ: Рубанов в интервью портлендской газете назвал вашу группу “маленьким племенем, исполняющим свой ритуал на сцене”. Если вы — племя, то как бы вы охарактеризовали его персонажей?
Олег: Мы совершенно все разные и, одновременно, все одинаковые. С различными мыслями и взглядами, но все приветливые и хорошие. И так получилось за много лет, — а мы уже больше 20 лет вместе, — что, когда мы играем на сцене, это слаженный и мощный коллектив.
FUZZ: Вы разницу чувствуете между вашими зрителями в России и здесь?
Олег: Абсолютно никакой, потому что если кто-либо играет энергичную, энергетическую, драйвовую музыку, то безразлично, какая публика приходит. Если есть определенная энергетика, то будь это американец, немец, француз, русский, — все равно ее воспринимают одинаково. Мы выступали много где, и по Европе поездили, и по миру, реакция в целом одна и та же — кайф полный! Все кайфуют, все сходят с ума.
FUZZ: В Америке вам удалось выступить перед преимущественно англоязычной аудиторией?
Олег: Да, мы уже второй раз в Портленде выступали, и я знаю, что там пришло больше американцев, чем русских.
FUZZ: И как они реагировали?
Олег: С ума сошли все... На первом концерте меня поразил один тучный полицейский, который с пистолетом в поднятой руке танцевал, — я от этого тащился даже, это было очень смешно. Мы, в общем-то, тогда случайно выступили, там был какой-то фестиваль огромный, на двенадцати площадках. Сначала мы выступали в маленьком клубе человек на 20-50, и после этого нас пригласили уже выступить как следует, и достаточно много американцев пришло.
FUZZ: Теперь вопрос о стихах. Почему Хлебников? Кому эта идея пришла в голову? Вам?
Олег: Эта идея пришла в голову не мне, а Алексею Хвостенко, потому что, видимо, в свое время у него были мысли что-либо написать на стихи Хлебникова. В 60-е и 70-е годы это не получалось сделать, а после того, как мы с ним записали “Чайник Вина”, у него, вероятно, снова возникла идея записать что-нибудь на стихи Хлебникова. Возможно, что-то и Федоров подсказал, но мне кажется все же, что эта идея принадлежала Хвостенко. И я не скажу, что так уж сильно люблю Хлебникова. Мне больше нравятся другие поэты: Ходасевич, Мандельштам, Кузмин...
FUZZ: То, что вы прочитали на вечере позавчера, написано совершенно не в их манере...
Олег: Я стихи пишу совершенно непонятным образом. Я их просто записываю. Если мне не лень, я беру блокнотик, ручку и — жду.
FUZZ: И они сами приходят...
Олег: Не всегда, не всегда. И если что-то приходит, то все это, естественно, записывается. А если я чувствую, что ничего не приходит, то я просто закрываю блокнот и — все. И оставляю до следующего раза.
FUZZ: Для вас ансамбль со стихов начался или с музыки?
Олег: Так получилось, что я писал стихи, и песни на мои стихи стали исполняться. А я, в принципе, занимался звукооператорством, какие-то колонки приносил, какие-то динамики таскал, и обычно сидел в зале. И совершенно неожиданно я появился на сцене в 1985 году, когда нужно было что-то крикнуть, вякнуть в одной из песен, которую я и написал. Просто Леня мне сказал: “Давай, что-нибудь крикни, вякни...” У меня были какие-то погремушки с собой... и так спонтанно получилось, что я вышел на сцену. И вот я на сцене — с 1985 года.
FUZZ: Шоу, которое вы устраиваете на сцене, — для вас что это?
Олег: Меня часто спрашивают, что я хочу сказать своими движениями. Понятия не имею. Просто я двигаюсь так, как мне хочется двигаться, и всегда это импровизация полнейшая, и никаких репетиций, мыслей, все спонтанно. В начале в нашем творчестве ставки были больше сделаны на шоу. Меня одевали в какие-то одежды, я использовал разные вещи, — кнут, например. Или туалетную бумагу разворачивал во время песни “Деньги — Это Бумага”, или еще какие-то аксессуары. В последние годы это дудочки всякие или, случается, поменяю пиджачок на халатик эдак по-стариковски. А в основном у нас такая драйвовая музыка, что под нее трудно усидеть просто. И поэтому все эти хаотичные движения, смотрящиеся со стороны как поведение ненормального и невменяемого человека, выражают то, что в жизни я не могу сделать, зато могу сделать в танце достаточно легко.
FUZZ: Интересно, что парадоксальным образом это хорошо согласуется с аудиторией, и зрители реагируют на рваный ритм и рисунок танца.
Олег: Я это вижу, и мне очень приятно видеть, как они реагируют. Я частенько замечаю, что люди пытаются делать нечто похожее на то, что делаю я, хотя и пародией это сложно назвать. Это бывает часто прикольно и смешно по-доброму. Они стараются повторить движения, и иногда бывает похоже.
FUZZ: Я вам желаю, чтобы ваше выступление в Нью-Йорке закончилось убойным успехом.
Олег: В Нью-Йорке в особенности, потому что там русских очень много, нам грех жаловаться на публику. В любом городе — что на Западе, что в России, — есть огромное количество людей, которые нас понимают и любят, и все они приходят на концерты.
FUZZ: И все же выступление в “Knitting Factory” — очень удачная возможность.
Олег: Я к этому спокойно отношусь. Знаете, в Лондоне мы выступали в одном клубе, в котором давно, лет 20 назад выступал Мик Джеггер. Там все стены увешаны фотографиями звезд. А первый наш концерт был в Германии в 1989 году, в клубе, в котором раньше выступали PINK FLOYD и, может быть, даже LED ZEPPELIN. А, в общем, конечно, приятно, что через сколько лет из ансамбля подросткового, юного и сырого выросла достаточно приличная группа.
А тут и зрители собрались в небольшом и уютном дворике, и МЁБИУС, конечно, тоже были там, но в этот раз они были без гитар и слушали, внимали молча. И опять было калифонийское вино.
Олег присел в плетеное кресло, рядом на столе стояла уютно зажженная лампа под абажуром. Гаркуша был добр, тих, естественен и лиричен. Ничего сегодня в Гаркуше-поэте не было от Гаркуши-шоумена. Начал он читать стихи с легкой самоиронией, хотя стихи-то были порой самые что ни на есть личные. И эта личная интонация увлекла всех. А после чтения Олег рассказал и о себе, и о своем творчестве, отвечал на вопросы.
FUZZ: Как вы начали писать стихи?
Олег: Под влиянием различных жизненных ситуаций. И это, конечно, любовь... первая любовь. Я в свое время в 70-х годах вел дискотеки. Называлось эта должность не ди-джей, как сейчас, а ведущий дискотеки или руководитель дискотеки. И на одной из дискотек я заметил девушку с длинными волосами... плакала она. Познакомился с ней и узнал, что от нее ушел моряк какой-то. Вот таким образом я влюбился. Она такая смешная была и играла на классической гитаре. И под влиянием ее красоты я стал писать стихотворения. Все было очень романтично, гуляние под луной, белые ночи, и я написал некоторое количество стихов. И эта история получила продолжение лет через 15-20. На одном из концертов ко мне подошел мужчина и сказал: “Вот вы стихи пишете Оленьке...”, я говорю: “Да-а-а...”, и с подозрением на него посмотрел, а он говорит: “Это моя сестра, у нее сейчас пятеро детей...” Всегда интересно, когда встречаешь по прошествии времени людей, которые тебя помнят, это очень приятно. И, конечно, каждый писал в юности стихи. А мне те мои стихи нравятся тем, что они наивные, добрые.
FUZZ: Что изменилось в вашем творчестве с течением времени? Вот в 1986 году “разрешили” говорить, и все рот открыли, а, открыв, поняли, что не знают, о чем говорить.
Олег: С моей точки зрения, зря разрешили, потому что для творческого человека, наоборот, очень классно, когда все запрещают. Потому что все свои внутренние амбиции и желания я тайком или не тайком, но все-таки описал. А когда все можно... Что хорошего в том, что группа ЛЕНИНГРАД, я извиняюсь, поет все, что хочет? Ну, поет и поет, а все же интереснее, когда то, что тебе по кайфу, делаешь подпольно, андеграундно... Было же время, когда обычную булавочку цеплял на лацкан или на рубашку, — и за нее уже вязали, называя панком, отбросом общества и так далее, я серьезно... Я уж не говорю о кольцах в ушах, гребнях и тому подобном. Из дома нельзя было выйти, уже буквально дома вязали.
FUZZ: А кстати, о панках: я тут где-то прочитал характеристику, что АУКЦЫОН — это панк-рок.
Олег: Нас называли по-разному, и джазом называли, и всеми стилями, которые только существуют вообще в музыке. Особенно грешат этим немецкие критики. “АУКЦЫОН — это...” и дальше по справочнику пошли: джаз-рок, панк-рок, рок-н-ролл. Может быть, конечно, от панк-рока что-то иногда и присутствует, особенно если говорить о раннем репертуаре. Даже и стихотворение у меня было “Панковский сон”. А определение “панк” очень интересное. Ты можешь быть панком, не цепляя булавки и делая гребень, а совершая некие неадекватные, нестандартные поступки. Не буду говорить какие, вы сами, наверное, догадались.
Поэзия Олега Гаркуши
Лестница уходит в небо
И душа моя молчит,
А в ладонях горстка хлеба,
И мелодия звучит.
А мелодия простая,
Словно в детстве Новый год
Тихо как-то продолжает
Беспрестанный хоровод.
Получается неплохо,
Точно в такт, как по заказу,
Раздаются где-то вздохи,
Вот такая жизнь — зараза.
И звучит не умолкая
Песня жалости и скорби,
Пес бездомный суп лакает,
Я затих, как старый зомби!
18 августа 1996, Америка