ОРГИЯ ПРАВЕДНИКОВ. Жесткие романсы

09.06.2010 14:08

Архив 2007 - №8

Сергей Калугин впервые привлек к себе внимание вдумчивых меломанов в 1994 году: сольный альбом Сергея "Nigredo", где уверенная гитарная техника сочеталась с фантазийно-мистическими текстами, стал локальной сенсацией и до сих пор не забыт. С тех пор случилось многое: в частности, Калугин собрал группу ОРГИЯ ПРАВЕДНИКОВ, где того же толка материал подавался в жестких металлических аранжировках, и записал с ней ряд альбомов. Последний, “Уходящее Солнце”, вполне может повторить успех “Nigredo” — но уже среди куда более многочисленных слушателей.

FUZZ: Что ты можешь сказать об “Уходящем Солнце”?
Сергей Калугин: Это первый альбом, где у нас получилось поймать тот звук, который мы долго и интенсивно искали. Тут надо начать с того, что зачастую все, что мы делаем, сравнивается с “Nigredo”. Дело в том, что “Nigredo” очень внятен для восприятия...
FUZZ: Потому что он акустический?
Сергей: Нет, потому что его продюсером был бельгиец Мишель Драшуссофф, а сводил альбом Жан-Марк Гёнс, царствие ему небесное — бельгийский же звукорежиссёр, который работал с Патрицией Каас, Демисом Руссосом... То есть у “Nigredo” — серьезный, мощный, фирменный уровень сведения и мастеринга. Без ложной скромности скажу, что я довольно талантливый человек, и ребята, которые записывались со мной в “Nigredo”, тоже отнюдь не бездарны — но если б мы записали это все на портостудиях, а потом сами попытались свести, то конечный материал было бы совершенно невозможно слушать. Но наша работа попала в руки к фирмачу-звукорежиссёру, который умудрился акцентировать там все положительные стороны и утопить все недостатки. Я сейчас понимаю, что не боги горшки обжигают, и что западные музыканты тоже могут накосячить — но у них есть школа, стиль, а их звукорежиссёры знают, как из дерьма сделать конфетку. Поэтому и “Nigredo” получился таким... сверкающим.
А дальше мы искали. И наши первые попытки самостоятельно записываться и сводиться были на сто голов ниже, чем уровень, заданный “Nigredo”. Чудес не бывает. Мы росли, рос и Десс — Вадим Сергеев, питерский звукорежиссёр, мой старый друг — и сейчас сошлись в одной точке. На только что открывшейся студии Десса “IntroStudio”, под его чутким руководством мы записали и свели новый альбом. Можно сказать, что за прошедшие годы мы все научились, наконец, работать так, как работают на Западе. Я говорю “наконец”, потому что у нас не было такого радикального опыта, как, скажем, у БИ-2, которые, уехав в Австралию, оказались вброшены в западные реалии — и тут уж либо научись, либо погибни. Здесь, в России, атмосфера расслабленная, и сложно преодолеть внутренние заморочки и невнятности, свойственные нашему чахоточному рок-н-ролльному самосознанию. Но я убежден, что альбом “Уходящее Солнце” столь же очевиден и понятен, как “Nigredo”.
FUZZ: Он самый внятный из трех электрических альбомов ОРГИИ ПРАВЕДНИКОВ.
Сергей: На предыдущем альбоме “Двери! Двери!” мы только учились. В его запись группа вошла полубезумной ордой пионеров с поварёшками вместо гитар в руках, а на выходе, в результате отчаянных усилий оператора Эвелины Шмелевой, из нас образовался отряд более или менее вооружённых профессионалов. Это стоило нам диких усилий и нервов, альбом получился несколько замученным, и многое, понятое в процессе записи, нам в нём реализовать уже не удалось. И то, чему мы научились за время работы над “Дверями”, мы продемонстрировали уже в “Уходящем Солнце”. А Десс к этому присоединил свой многолетний опыт, и в результате внятности удалось достичь.
FUZZ: Ты говорил, что вы каким-то уникальным способом записали в нем гитару. Расскажи поподробнее.
Сергей: Начну издалека. У нас в России группы в основном играют стиль. Взгляни на объявления у вас в журнале: “Группа, играющая грандж, ищет гитариста”, “ищем басиста, играющего фанк”... То есть никто не ищет новое слово в рок-музыке — люди встраиваются в некую струю, и у каждой струи есть свой маленький мирок. А у нас пафос в другом: мы всегда хотели делать что-то оригинальное, то, чего в мире еще нет. Зачем быть тысячной группой, играющей дэт или трэш? Поиск нового — это и есть искусство. Конечно, это искусство складывается из того, что наработано предыдущими художниками; конечно, у каждого из нас есть куча любимых групп, мы их изучали и разбирали... Но в конечном счете артист может быть интересен, только если в нем все это переплавилось. И получился либо эклектичный хаос, в котором ты нас заподозрила в рецензии на “Двери! Двери!”, либо прожитые влияния сплавились в некое уникальное единство. Как, например, у RAMMSTEIN, которые сплавили в своем творчестве металл, техно, евродиско, электронику а ля KRAFTWERK, Третий рейх, театр Бертольда Брехта, романтиков в духе Новалиса... Там вообще соединено все самое яркое, что было в германской культуре, причем без всякой этической оценки — от христианских мистиков до немецкой садо-мазо порнухи, гаже которой нет на свете, чем она и запоминается. И у каждого текста RAMMSTEIN по 8 уровней: их можно читать как садомазохистскую агитку, экспрессионистский манифест, произведение немецкого романтика, алхимический рецепт или мистический трактат. Я все это вижу в них... это наши братья, на самом деле. И такая же приблизительно история была с нами — другое дело, что мы долго высиживали это яйцо. И когда я понял, наконец, что мы творим, я очень смеялся.
FUZZ: Почему?
Сергей: Понимаешь, я всю жизнь ненавидел романсы. Ничто не вызывало у меня такой лютой ненависти, как романс Чайковского “Растворил Я Окно”. И мне было очень сложно осознать, что на самом-то деле ОРГИЯ ПРАВЕДНИКОВ играет именно романсы. Мы продолжаем традиции русской музыки XIX века. Ведь классические русские романсы писались на стихи классических русских поэтов, “птенцов гнезда Петрова”. Но пост-петровская культура — это ведь что? Кто-то очень хорошо сказал, что вся русская поэзия, начиная с Пушкина и Державина, напоминает подстрочник с неизвестного европейского оригинала. Огромное количество авторских стихотворений так и называется: “из Гете”, “из Гейне”, “из Шиллера”, “Итальянская песня”... А романс как стиль откуда взялся? Из Испании! То есть Петр I снес нахрен всю русскую аутентичную культуру, имплантировал сюда европейскую систему образования, и возник удивительный феномен: русское образованное общество — это европейцы по духу, заброшенные в дремучую азиатскую страну, где они вынуждены жить среди диких пейзан-”мюжикофф”. Они здесь сидят несчастные, строят поместья в классическом стиле, говорят по-французски, читают Байрона, и им до смерти хочется домой, на родину воспитанного в них сознания — в Италию-Испанию-Германию... От тоски они адаптируют европейскую культуру к местным реалиям, пишут европейские стихи на русском языке. “Маленькие трагедии” Пушкина — блестящий пример. А “Борис Годунов” — это же Шекспир по-русски! При этом культура наших классиков была открыта также и влияниям с Востока — все эти персидские напевы, “Бахчисарайский фонтан”, “Мцыри”... Позже этот тип сознания пошел в массы, появились разночинцы. Композиторы писали оперы в итальянском стиле. Тот же Глинка — вылитый Россини. А в музыке салонов прижился испанский романс и стал явлением русской городской культуры. Добравшись до мещан и разночинцев, он из аристократически-салонного жанра превратился в “городской романс” и всё собой пропитал, вплоть до позднее-крестьянской и блатной песни. И в этом плане ОРГИЯ ПРАВЕДНИКОВ — очень традиционные городские русские художники. Культурологи отмечают, что самое крутое в художнике открывается, когда в нем проявляются национальные корни, и я с ужасом ждал, когда же во мне откроется какая-нибудь разлюли-малина. А открылась не она, а то же самое, чем Пушкин занимался в “Маленьких трагедиях”... Даже не открылась — просто я понял, что всегда именно это и делал.
FUZZ: Так и у русского рока такой же генезис: сидит человек в Рязани, играет американский блюз или кельтский фолк и тоскует по Ирландии или дельте Миссисипи... А на выходе все равно “вечный ля-минор”.
Сергей: Конечно! И Гребенщиков точно так же играет русский городской романс, транслируя его в английский бит. А мы придумали, как традиционную русскую городскую музыкальную культуру поставить на основу тяжелой рок-музыки. Это очень сложно, потому что рок-музыка — это, прежде всего, жесткая ритмизация, а романс — широкое полетное дыхание. Но оказалось, что если мы берем очень сложные, скоростные ритмические рисунки, характерные для прогрессив-метала, а потом их накрываем сверху протяжной мелодией, то получается эффект широкого романсового дыхания. Бесконечные ломаные мелкие рисуночки, которые наш Саня выколачивает на барабанах, смены размеров, скоростные жесткие риффы — и при этом музыка льется как река. Кстати, мой бардовский вокал, в который никак не могут въехать тру-металлисты, но который абсолютно понятен неметаллистам, именно отсюда растёт. Мы к этому шли-шли — и вот оно кристаллизовалось. И родился специфический саунд. Романсы ведь пелись под гитару — и у нас гитарные переборы, которые музыканты называют арпеджио, сделаны основой структуры рок-композиции. Клянусь, этого не делал никто в мире! В европейской рок-музыке иногда в этой роли выступает фортепиано — у QUEEN, у MUSE. У них в основе Вагнер и Бизе, поэтому они рояль и используют.
FUZZ: У MUSE арпеджиатор используется...
Сергей: Да. И мы тоже любим эту вещь, хотя пока не использовали. А что касается арпеджированной классической гитары — многие из старых поклонников хотели бы слышать ее на переднем плане, и в новом альбоме ее различают с трудом. А её там до фига, и она всё на себе держит, но она — не солирующий инструмент и таковым у нас никогда не будет. Она — структурный каркас. Её великолепно слышат коллеги по цеху и офигевают, но для того, чтоб она стала очевидна любому слушателю, нужно ещё... Мы чуть-чуть с ней недоработали, это моя ответственность. В следующих альбомах мы ее сделаем более проявленной — я знаю, как. Ведь что-то мы поняли и в процессе записи “Уходящего Солнца”, и это что-то тоже не успели реализовать. Это нормально.
Конечно, в вещах вроде “Офиса” или “Армагеддона FM” мы играем с более традиционными роковыми стилями. Но основа того, что у нас получилось — акустическая гитара, арпеджио и ритмизированный романс. Мы — русский RAMMSTEIN на самом деле (улыбается). Не буквально, конечно. Просто мы тоже объединили все самое яркое, что было в нашей национальной пост-петровской культуре. Мы то тарантеллу синтезируем с трэш-металом, то баркаролу, то немецкую застольную песню, то азиатские танцы, у нас сплошные “из Гейне” и “из Ли-Бо” — и все это в контексте русской городской культуры XIX века.
FUZZ: Как думаешь, скоро все это поймут и полюбят широкие слушательские массы?
Сергей: Вот что было хорошего в “Nigredo”? Его можно было поставить 50-летней тетушке из ЖЭКа — и ее перло. И перла ее именно романсовая душевность, которой там не было, но которая постмодернистски имитировалась. И сейчас мы ставим “Уходящее Солнце” такой же тетушке — и ей нравится. Она слышит там своего любимого Олега Погудина. Мы ей говорим: “Вам нравится слушать тяжелый рок?”, а она удивляется: “А где здесь тяжелый рок?” То есть я понял, что в России ничего, кроме романса, популярно и любимо быть не может. Погудин навсегда! И, блин, мы это сделали! (смеется). Можно ненавидеть КСП в его глупейших проявлениях и любить SLAYER, но если ты хочешь быть услышанным в России — думай, как соединить одно с другим. Стилистически соединить: глупость не обязательно с собой тащить, на глупость попсовики есть.
И в некотором роде мы ещё очень московская группа — мы впрямую наследуем МАШИНЕ ВРЕМЕНИ с её арт-роком, с её вполне КСПшными песнями-сказками, с ее пафосом, рассказыванием историй. И линию ВОСКРЕСЕНИЯ мы тоже продолжаем — Артемий Троицкий как-то сказал, что эта группа поет жестокие романсы. Так оно и есть! Русский рок романсами-то и ценен, здесь его суть. Кстати, это суть не только русского рока, но и попсы — тот же Троицкий очень точно назвал ЛАСКОВЫЙ МАЙ новым воплощением “сиротских песен”: был такой примитивный, восходящий опять-таки к романсу жанр. Народу — “пожалостливей”, интеллектуалам — Рахманинова, но — романс! Повсюду романс, его уже не вытравить. Без романсовой составляющей народ вашу музыку не поймёт и не оценит (улыбается). Вот, кстати, только что понял, почему у нас так полыхнули ню-метал с эмо! Поют больно жалостливо!
Так что потенциально мы можем получить широкий народный отклик, но это может произойти только в том случае, если нашу музыку многие услышат. Скажем, из радиоточки. А вот тут у нас шансов очень немного, потому что врубиться в то, что эта музыка имеет большой коммерческий потенциал, пока попросту некому.
FUZZ: Есть группы вроде ПИЛОТА, которые добились популярности сами...
Сергей: Да, есть такие, но их крайне мало. И мы, точно так же как ПИЛОТ, роем носом землю. Есть шанс, что качество перейдет в количество. Дело ведь не в славе и не в деньгах — просто рок-музыка как форма подразумевает стадионы, а не 200 человек в клубе. Мы любили METALLICA, RED HOT CHILI PEPPERS, и хотим сыграть именно в эту игру, а не в элитных музыкантов/продвинутых интеллектуалов.
FUZZ: Репутация-то у вас — как раз элитных музыкантов.
Сергей: А мы не хотим этого совершенно. Но, с другой стороны, мы придумали новый стиль — это уже неплохо. И если жизнь на Земле будет продолжаться и дальше, мы можем рассчитывать на то, что через некоторое время начнут появляться группы, опирающиеся уже на нас.